Прыжов И.Г. после университета

Исключенный из университета, Прыжов, как мы видели, не только не прекратил своих научных занятий, но решил их еще ревностней продолжать. Для этого необходимы были, с одной стороны, известный досуг, с другой — хотя бы минимальное материальное обеспечение. Нужно было, следовательно, найти такой род занятий или службу, которые дали бы ему, как овсам выражается, возможность работать и не умереть с голоду. Такую службу он себе сыскал в Московской палате гражданского суда, в первый департамент которого он в начале 1852 года и поступил. Служба эта, несмотря на то, что он, с чином коллежского регистратора, занимал на ней две «классные должности» (экзекутора и регистратора), оплачивалась мизернейшим жалованьем: при поступлении — четырнадцать, а затем — двадцать три рубля в месяц. Но служба эта соблазняла Прыжова тем, что оставляла ему значительный досуг, который он мог отдать своим любимым научным занятиям и спорадической работе в публицистических органах печати что, кроме литературного имени, давало ему и материальное подспорье! Да и самые служебные часы Прыжова, видимо, не очень утомляли и проводил он их весьма своеобразно. Об этих присутственных часах Прыжова сохранилось очень любопытное сообщение И. А. Линниченко со слов Н. И. Стороженко. Последний, желая отблагодарить Прыжова за лестный в печати отзыв о его лекциях о Шекспире (отзыв, под влиянием которого отец будущего шекспироведа согласился, наконец, отправить сына в Англию), решил его лично навестить. :

«Для первого официального визита Николай Ильич Стороженко отправился к месту служения экзекутора-писателя. Придя довольно рано, Николай Ильич узнал, что Прыжова еще нет, он сел, его поджидая. Через некоторое время внизу хлопнула дверь. Сидевшие в комнате — подчиненные экзекутора — как по команде поднялись с места, выстроились в два ряда, а один из них, подняв огромный гросбух, вышел вперед к дверям. Внезапно с шумом раскрываются двери присутствия, и в них появляется сам начальник, в шубе, шапке и галошах. Предводитель поднимает горе, на манер диакона, гросбух и густым басом провозглашает: «Экзекуторство» твое да помянет господь бог во царствии своем всегда, ныне и присно и вовеки веков».—«Аминь,—отвечает приветствуемый. — Здорово, ребята!» — «Здравия желаем, ваше экзекуторство!» Театральным жестом начальник сбрасывает шубу на руки курьера, подходит к столику, где уже были приготовлены графинчик и закуска, наливает рюмку, поднимает ее вверх и с тем же приветствием, которому хором отвечают подчиненные, выпивает и с величавым жестом оканчивает: «Угощайтесь!» И такая сцена повторялась изо дня в день». Так начинался присутственный день Прыжова, а оканчивался он, по сообщению того же Линниченко, в «излюбленном трактире в тесной компании с Бахусом» (И. А. Линниченко, «Воспоминания старого друга», в сборнике «Памяти Стороженко», стр. 156 — 157).

Рассказ Линниченко очень характерен. Если даже допустить, что мы имеем в нем некоторое, для эффектности картины, преувеличение, то все же основной факт несомненен: автор «Истории кабаков» изучал кабаки не только теоретически... Ниже, в комментариях к «Очеркам по истории кабачества» и «Письмам» Прыжова, мы еще будем иметь случай на этой стороне характера Прыжова остановиться и показать, что это не «частный случай», относящийся только к Прыжову, а явление более общее, что и на сей раз, как и в других случаях, биология оборачивается социологией. Здесь же мы хотим отметить другую сторону рассказа Линниченко, на которую сам рассказчик не обратил внимания, но которая для нас, в связи с другими нашими о Прыжове сведениями, представляет особый интерес. Мы имеем в виду самую церемонию, которой Прыжов сопровождал свое ежедневное утреннее питье. Эта церемония состоит в пародировании церковных обрядов и религиозных формул («экзекуторство твое да помянет господь бог во царствии своем всегда, ныне и присно и во-веки веков». — «Аминь»), -при этом евангелие заменяется гросбухом, а корифей оргии служит диаконом. Если мы вспомним, что Прыжов в течение всей своей жизни был резко выраженным антирелигиозником и не пассивным только, а и воинствующим безбожником, считавшим «попов и монахов первыми врагами культуры человека» (заглавие одного из его произведений), то мы и эту церемонию при питье должны признать сознательной и нарочитой антирелигиозной демонстрацией со стороны автора «Жития Ивана Яковлевича» и «26 юродивых».

Рассказ Линниченко дает нам представление и о тех взаимоотношениях, которые установились у «начальника» Прыжова с его «подчиненными», взаимоотношениях, столь непохожих на обычные служебные с соблюдением «табели о рангах». Именно эти простые, товарищеские отношения Прыжова со своими сослуживцами оказались ему полезны, когда он впоследствии перешел на другую службу — службу революции — и вел переговоры о получении паспортов с чиновником цеховой управы, бывшим своим сослуживцем по гражданской палате, Ильинским. Не случайно также в одном из показаний Прыжова фигурировал некий Колоколов, регистратор окружного суда, в присутствии которого Прыжов сжег какую-то прокламацию.

Мы не располагаем никакими сведениями о сослуживцах Прыжова, но мы знаем, что мощные веяния 60-х годов в значительной степени освежили я затхлую атмосферу мелкой чиновничьей среды, что выход на историческую арену разночинца сказался и здесь. Тут уместно будет напомнить олова Н. С. Курочкина, относящиеся как раз к интересующему нас периоду:

«В разных местностях России, а прежде всего в Петербурге и Москве, начали появляться какие-то необыкновенные коллежские, провинциальные и губернские секретари, которые, состоя по-прежнему, как и надлежало быть в служебной России, в разных ведомствах и департаментах, уже не удовлетворялись исполнением своих чиновничьих обязанностей и из узкой сферы отношений и предписаний уносились мыслью в области науки, искусства и литературы и задумывались о приложении своих молодых сил к общественной деятельности» (Биографический очерк С. В. Максимова, «Павел Иванович Якушкин» в сборнике «Сочинения П. И. Якушкина», СПБ. 1884, стр. XXXIV). Говоря о «необыкновенных коллежских секретарях», Н. С. Курочкин имеет в виду известного этнографа Павла Ивановича Якушкина, по эта характеристика в равной степени применима и к «коллежкскому секретарю» Ивану Гавриловичу Прыжову, в деятельности и самой судьбе которого так много общего с Якушкиным.

В Московской гражданской палате Прыжов прослужил четырнадцать лет. В течение этого времени он делал неоднократные попытки переменить службу и переехать в Петербург, где его соблазняла и возможность занятий в Публичной библиотеке. Об этих неудавшихся попытках он нам сам кратко, но выразительно рассказывает (рассказ о себе Прыжов ведет в третьем лице):

«Одна дама... фрейлина Евгения Лачинова дала ему из Москвы в Петербург письмо к своим близким родным — к Ланскому (министру внутренних дел, к министру финансов (не помню фамилию — кажется, Шихматов) и к гр. Толстому (прокурор св. синода), но первый, продержав в ноябре три часа в холодной зале на Аптекарском острове, хлопнул дверью и ушел, второй сделал почти то же, а третий послал его к своему правителю дел, но сей бесцеремонно потребовал за место 1000 рублей»...

Прыжов рассказывает нам и о других своих попытках, которые он предпринимал в самой Москве. Так, он «однажды пробовал явиться на московские дворянские выборы... но его не выбрали, — выбрали вместо него человека, поставлявшего барышень разным высоким лицам и вора казенных денег». Волей-неволей приходилось оставаться в Гражданской палате, покуда, наконец, за закрытием самой палаты, Прыжов не лишился и этого места, а с ним и того заработка, который обеспечивал его хотя бы одним хлебом. Это случилось уже в 1867 году. И с этого времени спорадическая нуждаемость Прыжова перешла в постоянную, он опустился материально еще на одну ступень ниже: Прыжов, выражаясь терминологией Достоевского, из бедности скатился в нищету. «Коллежский регистратор» Прыжов, несмотря на то, что в его служебном формуляре официально значилось, что он «к продолжению статской службы способен и достоин», после четырнадцатилетней службы в Гражданской палате никакой другой службы не «удостоился» и был, нищий и больной, брошен на произвол судьбы.

В судорожных поисках какого-нибудь заработка Прыжов мечется из Москвы в Петербург и обратно, и все безрезультатно. Он пытается поступить на службу по ведомству народного просвещения, но туда «патриоты пихали только своих», стучится в земские учреждения, но на эти места уже претендовала «целая голодная армия, кричавшая: жрать! «После одной из таких поездок Прыжов решил покончить с собой и бросился в Патриарший пруд. Но, вечный неудачник, он и тут потерпел неудачу: его спасли и при этом еще возбудили против него целое дело, которое только ходатайством знакомых удалось прекратить. Прыжов, вероятно, повторил бы свою попытку, по ему подвернулась служба, и на совсем новых путях, — «путях» в буквальном смысле этого слова: к концу 1867 года он поступил в частную железнодорожную контору. Но очень скоро он эту службу оставляет, объясняя сам свой уход так: «Дела по железным дорогам были самые горячие, шла работа необыкновенно сложная, через руки Прыжова ежедневно проходили десятки тысяч рублей и более... а Прыжов едва знал арифметику: он отказался от места». Объяснение довольно неожиданное, если не принять, что здесь идет речь об «арифметике» совсем особого рода.

Вспомним, что это было время, когда молодой русский капитализм, почувствовал, что феодальные узы больше не в состоянии сдержать его рост и что ближайшее будущее за ним, жадно в погоне за быстрым обогащением и наживой стал совершать хищнические набеги на все отрасли хозяйства и больше всего на новое железнодорожное строительство. «Средним числом концессии выдавались по такой цене за версту, что в карман входило около пятидесяти тысяч рублен за каждую версту... Ну, а пятьсот—шестьсот верст концессии — это, кроме процентов дохода, составляло «маленькие» капиталы в двадцать пять —тридцать миллионов рублей в виде запасов на «черные дни». (В. П. Мещерский; «Мои воспоминания», СПБ. 1897, т. II, стр. 122). Вот эту-то «арифметику» Прыжов, действительно, «едва знал», вернее, не хотел знать, и он снова лишается места и оказывается в том состоянии, когда «в целом мире ему делать нечего, а между тем дома нужда и невыносимо тяжелое положение».

«С тех пор, — рассказывает Прыжов, — ежедневно обманывая жену, что идет на работу, он каждый день уходил в дальнейшие концы, сплошь населенные фабричными... здесь заходил в харчевни, читал газеты, пил чай и вел беседы с рабочим народом (фабричным)... Тут в беседах он собрал дорогие сведения о кулаках, завладевших народом вместо господ... Когда Прыжов не находил, чему бы мог поучиться у собеседников, он сам учил их, знакомя с общими социальными положениями, смотря на предмет с чисто государственной стороны, именно, что ни один дикарь не может существовать без известного социального строя, что самые передовые государства те, где больше всего социальной основы. За все это Прыжова поили чаем, иногда подносили водки (а с собой он не брал больше десять—пятнадцать коп. серебром на целый день), а иногда... даже кормили. Так, за некоторыми исключениями, повторялось каждый день почти в течение целого года».

Это — замечательное признание, за каждым словом которого скрыто большое содержание. Эти ежедневные в течение года беседы с рабочими, чтение им газет, ознакомление их с «социальными положениями» есть подлинная агитация. Но революционная ли? Да, мы думаем именно так, ибо хотя Прыжов заявляет, что он смотрел «на этот предмет с чисто государственной стороны», но тут же поясняет, что «самые передовые государства те, где больше всего социальной основы», и, зная Прыжова и его воззрения, что «человек осужден идти прогрессивно вперед, а не идет — так потащут силой», мы понимаем, насколько эта, Прыжова, «социальная основа» противоречит всем «основам» «государства Российского». Да, эти «беседы» Прыжова с «фабричными» и самое его к ним тяготение были явно «неблагонамеренными», и нет никаких сомнений, что в результате этих общений с «фабричными» революционизировался и сам Прыжов; не забудем его указания, что он не только рабочих учил, но и у них учился. Для выходца из крестьян это общение с рабочими было в революционном отношении особенно поучительно, этот «рабочий университет» не случайно предшествует в биографии Прыжова его вступлению в «академию» Нечаева. И если, как мы увидим, став нечаевцем, Прыжов все еще занимает в кружке «Народной расправы» особую позицию (временами даже и оппозиционную, но только потому, что его общение с «фабричными» было все же недостаточно длительным для окончательной переработки своего «крестьянского сырья» в полноценный «фабрикат». Ниже, в вводной статье к «Исповеди», специально посвященной деятельности Прыжова в кружке Нечаева мы на этом подробнее остановимся. Здесь же отметим только, что когда год общения Прыжова с фабричными внутренне подготовил Прыжова к вступлению в «Народную расправу», и внешние обстоятельства оказались для этого подходящими.

Не имея никаких средств для существования, Прыжов решил, наконец продать свою библиотеку — единственное и самое дорогое свое достояние. Для этого он завел переговоры и профессорами Петербургского университета. Переговоры эти успехом не увенчались: «Многие любовались каталогом, но купить некому было: историческое дело на рынке стояло низко». Но зато эти переговоры имели другой и решающий для всей дальнейшей жизни Прыжова результат: он познакомился в это время с владельцем книжного магазина и библиотеки в Петербурге (с отделениями в Москве) А. А. Черкесовым и сблизился с П. Г. Успенским (он заведывал книжным отделением и библиотекой Черкесова в Москве) и целым рядом других лиц, библиотеку и магазин посещавших и впоследствии привлеченных за причастность к нечаевскому движению. Здесь, в книжном магазине Черкесова, который, как мы теперь знаем, являлся одной из центральных «квартир» нечаевцев, революционные устремления Прыжова окончательно оформились: из органических и стихийных они стали организованными и планомерными. Прыжов стал уж не только чувствовать и мыслить, но и действовать революционно. Он стал одним из деятельнейших членов «Народной расправы», он стал революционером со всеми отсюда вытекающими в царской России последствиями: арестом, судом, публичной казнью, каторгой, ссылкой и, наконец, одинокой смертью в холодном, далеком Забайкалье. Но на всех этих этапах, вплоть до последнего уже в буквальном смысле каторжного этапа, мы остановимся отдельно. В «Исповеди» и «Письмах» Прыжова, равно как и в специальном приложении «Прыжов под судом и следствием», а также в наших к названным статьям и материалам комментариях читатель найдет все необходимые сведения по кардинальным вехам жизни Прыжова. Здесь же, в общей вводной ко всем произведениям Прыжова статье нам необходимо сосредоточиться еще на одной, нами еще совершенно не затронутой, стороне жизни Прыжова, собственно даже не на «живни», а на том, что эту злополучную, но выражению Прыжова, «собачью», жизнь осмысливало и делало социально ценной. Мы разумеем литературную деятельность Прыжова, тесно переплетенную с его деятельностью общественной и являющуюся в его дореволюционный период самым ярким ее выражением. А. Н. Весёловский, лично знавший Прыжова, характеризует его, как вечного неудачника, заброшенного — с большими дарованиями и широкой самодельной эрудицией — в ужасающую тину чиновничества Гражданской палаты, несчастного и в отцовской семье и в попытках пробиться к свету, с двумя неизменными страстями, осмыслявшими его жизнь, — «безграничной преданностью науке и любовью к народу» (А. Н. Веселовскии, «Из ранних лет», в сборнике «Памяти П. И. Стороженко», стр. 567). Это действительно так, и именно из-за безграничной преданности науке и любви к народу весь не только жизненный, но и литературный путь Прыжова оказался столь страдным. Обзор, хотя бы в самых общих чертах, литературного наследия Прыжова покажет нам это всего нагляднее.

Другие статьи: